С громким вдохом Аполлон поднял голову. Волосы слиплись на его лбу а по вискам текли ледяные струи воды. Холодный океанский бриз доносил запах соли через открытое окно и вызывал дрожь во всем теле, но выбирая между стужей и темнотой, Аполлон остановился на первом. Фонари и свечи в его жилище были погашены, лишь свет уличного фонаря ломаным пятном падает со двора. В этом тусклом сиянии Аполлон едва мог разглядеть свое отражение в зеркале, даже если бы хотел. Не глядя, он нащупал грубое полотенце, хлопковая ткань которого моментально пропиталась влагой.
Утренний ритм: проснуться, успокоиться, собраться — решиться выйти из дома.
В этой маленькой комнате лишь несколько шагов требовалось чтобы пройти до печи — старой и кирпичной, возможно заставшей еще первых поселенцев Евдокии. Под скрежет зубов, Аполлон потуже затянул мокрую ткань на волосах и шагнул на кухню. Капли студеной воды еще текли за воротник, но грубые пальцы уже нащупали огниво в тени у дверцы. На мгновение он задумался — не попытаться ли снова разжечь огонь в ладони. Крик чайки сбил его с этой мысли. Он помотал головой и, схватив горсть трута, кинул ее в печь, а затем начал неумело работать огнивом. Лишь когда спустя пару минут пламя разгорелось, Аполлон подкинул пару поленьев вглубь и подвесил чайник над жаровней.
Также в полутьме, со скрипом дверцы шкафчика, наружу были извлечены лесные травы из Агатополиса — видавший виды холщовый мешочек, потихоньку подходящий к концу. Аполлон кутаясь в шерстяной плед зажег лучину от печи и шел по периметру комнаты, распаляя от нее побитые временем масляные фонари. Они все равно погаснут сами, без должного ухода и молитв, но на время завтрака этого должно хватить. Он подвинул кресло ближе к печи, тепло от которой постепенно начало распространяться по комнате, и попытался лучше просушить волосы. Аполлон сам не заметил как вновь застрял в механическом повторении простых движений, вновь и вновь протирая волосы насквозь мокрой тканью, погруженный в свои мысли, пока звон крышки чайника не вернул его к реальности. Все еще подрагивая от холода он по привычке прошептал знакомую молитву, но едва сдержался чтобы не выругаться когда вновь ничего не вышло. Знакомый лед коснулся его изнутри, протекая густой смолой от сердца к кончикам пальцев, ладони побелели до суставов, пальцы не слушались — но привычного жара и сияния пламени не возникло. Пусто.
Раньше его огня было достаточно чтобы мгновенно обсохнуть зайдя в дом после проливного ливня. Раньше свет в фонарях его квартиры не гас никогда, лишь приглушаясь в ночное время. Раньше он не истирал в кровь подушечки пальцев, пытаясь высечь искру чтобы заварить себе чай. Но это было раньше.
Он повесил промокшее полотенце на створку печи, снял чайник и залил травы кипятком, позволив ароматному запаху распространиться по его обиталищу. Он смел крошки со стола и вновь окинул взглядом комнату.
Долгие минуты спустя, когда чай был выпит, а завтрак съеден, Аполлон набрался сил чтобы накинуть на плечи тяжелый плащ, поправить повязку Анакриси на рукаве, и шагнуть из объятий своего жилища наружу. Его ждала работа.
Половина фонарей комнаты к этому моменту уже погасла.
Город постепенно просыпался, хотя на самом деле он никогда не спал. Докеры и смотрители маяков зевая возвращались домой с ночной смены, пока служители и рабочие фабрик выходили на улицу. Булочник на углу уже открыл лавку и запах дрожжей растекался на весь квартал. Фонарщик в сопровождении патрульного Кериксории, городской стражи, шел от фонаря к фонарю, проверяя их свет. Моток тонкой проволоки из светоносного золота был закреплен в толстом льняном мешке за его плечом, но даже сквозь такую плотную ткань пробивалось тусклое сияние. Патрульный окинул взглядом Аполлона и, заметив повязку на его плече, кивнул и осенил себя святым кругом. Аполлон ответил ему тем же: поднес кулак на уровень глаз и очертил круг, через левое плечо, центр груди, правое плечо и обратно к лицу. Фонарщик, меняющий проволоку в фонаре в этот момент, даже не обратил на них внимания.
Аполлон остановился у бакалейщика, читающего газету на стуле у своей лавки. Пожилая женщина копалась у прилавка, придирчиво рассматривая ткани, пока ее раб — серокожий карлик — стоял с корзиной и сумками с покупками поодаль. Тот недовольно окинул взглядом Аполлона и, стараясь не уронить поклажу, поправил локтем тяжелый бронзовый ошейник, чтобы не терло ключицу.
— Здравствуй, Никос, — Аполлон отвел взгляд. — Новые свечи завезли?
— Ох, Аполлон, утречка тебе, — бакалейщик встал, разминая затекшие суставы и отложил газету в сторону. — Как раз вчера доставка была. Ты то сам как? Опять в колумбарий собираешься?
— Дюжина дней прошла, — Аполлон рылся в карманах в поисках мелочи, — сегодня вечером навещу.
Он протянул три осколка Никосу, который уже успел извлечь завернутую в тонкую бумагу свечу из шкафчика.
— Со следующего месяца свечи подорожают до одного кольца, — виновато пожал плечами бакалейщик. — Старуха Фотини совсем слаба стала, поедет на север к детям. А мне придется закупать свечи на заводе Галанисов.
— Здоровья ей, хорошо что ей есть к кому переехать. Она выглядела довольно одинокой тут, — Аполлон аккуратно убрал свечу за пазуху и направился к выходу.
— Постой. У меня просьба будет, раз уж ты в колумбарий пойдешь сегодня, — замялся Никос.
— Что-то случилось? — удивился Аполлон. Никос не часто его тревожил по рабочим вопросам.
— Мой брат Диомидий. Неделю назад их акулобойное судно вернулось в город, а он слег с лихорадкой. Позавчера погас. Не справился.
— Мои соболезнования, Никос, — опечалено произнес Аполлон. — Ты хочешь…
— Ничего особого. Просто, упомяни его в своих молитвах. Пусть его тень найдет покой в объятиях Сестренки. Ваши то слова, всяко ближе к ее ушам, чем у мирян.
Аполлон застыл. Комок подобрался к горлу. Сглотнув, Аполлон хрипло проговорил
— Конечно, Никос. Береги себя.
— Да пылает солнце твое, Аполлон! Хорошего дня, — Никос утер проступившие слезы и взяв газету в руки шагнул к лавке, где недовольная покупательница уже какое-то время косилась в их сторону.
Аполлон вышел обратно на улицу и потер виски. Никос вряд ли уделил много внимания его реакции, а даже если и так, то скорее просто принял ее за скорбь и сочувствие ближнему. Аполлону очень не хотелось раскрывать, что его молитвы работают с переменным успехом последнее время. Подняв взгляд к небу, неизменно затянутому тучами, он вздохнул, поднял ворот плаща и пошел к покоям Анакриси.
Двое охранников на входе в покои внимательно осматривали прохожих. Один из них скользнул взглядом по повязке на руке Аполлона и посмотрел ему в глаза. От его взгляда все сжалось внутри. Аполлон сглотнул, поднял подбородок и осенил себя святым кругом. Охрана, потеряв к нему всякий интерес, продолжала изучать горожан, а он тем временем вошел внутрь, в приемный зал ярко освещенный фонарями и огромным золотоносным кленом, высаженным в центре помещения.
Покои Анакриси — церковной службы расследования преступлений и вынесения приговоров для всего, связанного с верой, чудесами и магией. Холодный мрамор привезенный из гор Итифаламы, устилает пол и потолок, отполированной поверхностью отражая сияние золотого древа. Темная древесина мебели оттягивает контраст на себя, а на его текстуре причудливо играют зайчики переотраженного света, россыпью разлетающиеся от разноцветных фресок оконных стекол. Некогда созданные для того, чтобы впускать внутрь сияние солнца снаружи, сейчас помутненные они стали зеркалами для света изнутри. Служители, искатели, архивариусы, все заходили через центральные врата и сталкивались с этим светом, неустанным напоминанием того, за что борется их страна. Послушники в серых одеяниях носили стопки бумаг, полировали мрамор и проводили утренние ритуалы с молитвами над фонарями. Старым масляным фонарям в этих покоях не нужна была золотая проволока, чтобы светить. Их сияние поддерживалось верой и молитвами. Аполлон с завистью окинул взглядом молодую послушницу, которая шепотом пары слов и легким касанием разожгла почти потухший фонарь. Отведя взгляд от того фонаря, он зашагал по скрипучим деревянным ступеням наверх, в кельи искателей.
— Утра. Ты сегодня рано, — прощебетала Медея, отрывая взгляд от бумаг. — Дел по горло?
— Доброе утро. Просто дома не сидится.
Он осмотрел общий покой искателей. Кроме Медеи тут за одним из столов сидел лишь только Атан, заполняющий отчет. Не глядя на вошедшего Аполлона, тот приветственно махнул рукой и продолжил писать. На небольшой металлической печке в углу грелся кофейник. Дверь в келью Деметры была плотно закрыта. Аполлон повесил пальто на крюк у входа и рухнул на свое кресло, доставая из ящика под столом стопку бумаг по нераскрытым делам.
— Готовишься к анатеорису? — Медея отодвинула свои бумаги и потянулась, разминая плечи. — Я уверена, что с моей-то удачей я точно буду в первой волне.
— Угу, — буркнул Аполлон, сортируя документы. — Это твой первый экзамен, да?
— Да-а, за практику то я не переживаю, молитвы мне всегда легко давались, а цвет моего пламени даже настоятель Академии хвалил.
— Новичков обычно по практическим аттестациям и гоняют, — его взгляд блуждал по рядам букв, — это потом уже больше на знание канона и энциклик напирать будут. Так что не переживай.
— Тебе легко говорить, ты сколько уже этих экзаменов прошел? Шесть?
— Семь. И намекать на возраст неприлично, — Аполлон посмотрел в карие глаза молодой искательницы. — Это ты заварила кофе?
— Да! Мне семья прислала посылку недавно, — расплылась в довольной улыбке Медея. — Но не трогай. Давай остальных дождемся.
Аполлон вытащил из стопки старую серую папку, пальцы привычно прошлись по истрепанному краю, готовясь открыть ее. Он закрыл глаза и негромко вздохнул убирая папку на дно стопки. Медея покосилась в его сторону, уже приоткрыла рот, готовясь что-то сказать, но в итоге лишь сжала губы и молча помотала головой. С громким хлопком двери в покои вошел Панагис, как и обычно с улыбкой во весь рот. Его зубы контрастировали с пятнами сажи покрывавшими его лицо тут и там.
— Свет Сестры, что с тобой? Чистых дев навещал? — в притворном ужасе удивилась Медея.
— Если бы, — Панагис отряхнул осевшие на плечах пыль и пепел и закинул плащ на спинку своего стула. — Автоанафлексия.
Улыбка сползла с лица Медеи. Аполлон крепче сжал папку с документами, которую держал в этот момент в руках. Даже Атан кинул на Панагиса удивленный взгляд, на мгновение вынырнув из своего отчета. Кофейник на печке в углу, дойдя до кипения, начал слабо позвякивать.
— Ничего необычного, по крайней мере… сверх меры. Как и полагается, при самовозгорании нужен кто-то из Анакриси чтобы дать вердикт о допустимости.
— Кто? — робко спросила Медея.
— Женщина, на рыночной площади. Почтовая служба доставила ей письмо о смерти ее сына на шахтах. Очередное нападение зверолюдей. Уж не знаю на что она рассчитывала, что пламя оживет или просто не могла смириться с утратой.
— А что с пламенем? — спросила Медея. — Ожило? Она целиком сгорела?
— Конечно целиком, — строго взглянул на нее из-за своего стола Атан. — Она же не из Красной Горы в конце концов.
— Миряне всегда целиком сгорают, — на мгновение обернулся к ней Аполлон, и перевел взгляд обратно на Панагиса. — И что по допустимости?
— Ну ты знаешь, церковь… осторожно относится к четвертому дару. Если бы туда Атана направили, он бы точно запретил захоронение…
— И был бы прав!
— …ну, а меня ты знаешь. Я в отчете свое мнение описал: захоронение урны в городском колумбарии рекомендовал. Через неделю слушание будет, там уже как они решат. А кроме отчета мне там и нечего было делать, пожарные уже навели порядок.
— Пламя не ожило? — с некоторой грустью спросила Медея.
— Да куда уж там.
Панагис облокотился на свой стол, извлек платок и начал протирать лицо, вглядываясь в небольшое серебряное зеркальце. Его светлые прямые волосы выдавали в нем северянина, несмотря на алитское имя. Аполлон невольно взглянул в свое зеркало на столе на непослушные темные кудри спадающие ему на глаза и прикрывающие шрам на правом виске.
— Мы думаем с ребятами в паб пойти после работы. Атан, ты конечно как всегда откажешься…
— Сверхурочные! Сам знаешь, — ответил он, так и не отрываясь от письма.
— Медея, тебе всегда рады будут. Ира за тебя спрашивала.
Медея невольно зарделась и, рывком раскрыв папку на своем столе, погрузилась в опросы свидетелей.
— Я подумаю.
— Аполлон. Тебя ждать?
Аполлон отвел взгляд от зеркала и нащупал рукой за пазухой свечу в бумажной обертке.
— Нет, не сегодня, прости.
— Свет сестры, дюжина дней прошла что-ли? Опять в колумбарий пойдешь? — Панагис откинул платок в сторону и строго посмотрел на Аполлона.
— Да, — Аполлон виновато пожал плечами, — кто-то же должен свечи там зажигать, раз уж город урезает финансирование на запланированные службы — попытался в шутку ответить он.
— Аполлон, Аполлон… — Панагис продолжал строго смотреть на него. — Хватит жить огарком прошлого, друг мой.
Он подошел и стукнул кулаком по плечу Аполлона
— Сияй сейчас!
Аполлон улыбнулся ему, но вышло не очень искренне.
— В общем, ты знаешь где нас найти, если все же решишь промочить горло. Кстати об этом. Медея, кофе твой?
— Мой! — она аж подскочила из кресла. — Самое время угощать вас, балбесов.
Посреди рабочей недели, задолго до выходных и еженедельных служб, колумбарии были почти безлюдны. Распространявшиеся на запад от береговой черты, покрывающие разрастающиеся намывы — искусственные острова — колумбарии представляли собой бесконечные ряды каменных постаментов с нишами, уставленными урнами. Каждый житель и гость города, если не имел за плечами строгих нарушений законов света, имел право на захоронение здесь.
Аполлон следовал знакомым маршрутом, петляя между рядами. Фонари стояли на крупных “перекрестках”, но и там порой попадались потускневшие и местами ему приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не запнуться о корень куста или бордюр. Редкие посетители окидывали его взглядом и возвращались к своим делам. Те, кто пришел сюда — интересуются не живыми. Они пришли посетить мертвых.
Аполлон остановился у знакомого постамента, высокого, с глубокими нишами, где на каждую урну выделялось место: для нее, для алтарки, для подсвечников, а также небольшое пустое место для даров. Служители Анакриси после смерти были удостоены особых почестей. В нескольких шагах от мемориала стояла небольшая семья: мужчина и двое детей, мальчик и девочка, погодки. Они шепотом читали молитвы и мужчина лишь небольшим кивком поприветствовал Аполлона.
Аполлон установил свечу в серебряный подсвечник, обрамленный тонким золотым узором — редкий дар церкви, допускаемый лишь ее служителям. Он полез в карманы за огнивом и застыл на месте.
Огниво осталось дома.
Аполлон испугано огляделся по сторонам, убедился что семья по соседству не смотрит на него, а потом замер сам в нерешительности.
Он не сможет. Все опять сломается. Чудеса не выходят, и он знает причину — он недостоин этих чудес. Но если он сейчас развернется и уйдет оставив свечу не зажженной, то что подумают остальные? Они видели его повязку, знают откуда он. Что если они сообщат клирикам? Вычислить его несложно будет.
Аполлон накрыл фитиль правой рукой и закрыл глаза. Ничего не выйдет, но другого выбора нет.
— Озарит твою тень тепло света Сестры. И согреет огонь, и оставит пылать. Флога, — шептал Аполлон.
Холод растекся внутри него, цена любой молитвы. Пальцы задубели, ногти покрылись инеем.
— Свет Сестры, да Флога уже! — все еще шепотом но более нетерпеливо проговорил он.
Пальцы будто окостенели, холод распространился по всему предплечью. Ни искорки.
Аполлон закрыл глаза и, вздохнув, четырежды повторил молитву. Лишь на последнем слове в его ладонях родилось привычное ярко-оранжевое пламя, которое отогрело руку и разожгло свечу. По его глазам текли слезы.
— Спасибо, — прошептал он.
Он расчистил от налетевшего снега камень под ногами и опустился на колени. Закрыл глаза и несколько минут в молчании собирался с силами.
— Скоро будет четыре года, — неуверенно произнес он. — Праздник Возрождения через месяц. А потом анатеорис. Я помню как мы проходили твой первый экзамен вместе, в одной волне. Ты только-только закончила Академию, в конце лета пришла к нам послушницей. А уже весной получила сан искателя и сдавала экзамен вместе со мной.
Налетевший с океана ветер метнул горсть мелких снежинок в лицо Аполлону, но он так и не открыл глаз.
— Медея чем-то похожа на тебя, тоже умеет найти нужные струны у нас в команде, рассмешить, расшевелить всех. Но ей не хватает твоей серьезности в те моменты, когда это нужно. Порой я жалею, что она не застала тебя. Она могла многому бы научиться.
Колокол вдалеке пробил завершение вечерней смены в доках. Стая птиц громко хлопая крыльями пролетела над головой.
— Я все еще держу ту папку на столе, перечитываю иногда. Ищу детали, которые мы могли упустить. Наведываюсь в архивы, спрашиваю про перламутровый пепел. Просматриваю доклады свидетелей, записи с мест пропаж. В общем, просто…
Громкий гудок на севере оповестил о заходе акулобойного судна на ближний рейд.
— Я подготовлю прошение об отставке наверное. Смысла нет все равно, я не сдам анатеорис. Чудеса работают через раз. Мне очень не хочется оставлять команду, всем итак пришлось трудно после потери тебя… Но я не хочу оставаться пятном на их репутации.
Где-то в глубине скрипнула калитка.
— Папку я все равно сохраню. Я сделал копии всех записей. Даже… Даже последних. С твоей смертью.
Аполлон провел в молчании еще несколько минут, прежде чем встать, отряхнуть с плеч налетевший снег и молча направиться в сторону дома.